Иван Григорьев: Причины провала первого проекта конституционного правосудия в постсоветской России

logos totale 2 bisIvan Grigoriev, Haute école d’économie, Saint-Petersbourg, Les raisons de l’échec du premier projet de justice constitutionnelle dans la Russie post-soviétique.

См русский текст ниже или скачать  Григорьев текст доклада

Dans cet article, nous cherchons à comprendre pourquoi le premier projet de justice constitutionnelle russe a échoué. Dans cette optique nous proposons une théorie qui permet de prédire les caractéristiques institutionnelles de la future cour constitutionnelle et ses relations futures avec le gouvernement, en partant de la configuration des élites qui la créent et de leurs perspectives de conserver le pouvoir. Cette théorie est confrontée au cas de la Russie. Les écarts par rapport aux prédictions de la théorie s’expliquent par le fait qu’à chaque fois, parallèlement à leur jeu avec les élites judiciaires, les élites étaient engagées dans d’autres jeux, plus importants, qui accaparent leur attention et les contraint à des coups qui ne relèvent pas d’une solution optimale. Une masse critique de « coups » non optimaux a été atteinte lors de la création de la Cour constitutionnelle en 1991-1992 : cela se manifeste, d’une part, par la création d’un cadre institutionnel à la fois trop large et trop peu détaillé pour le fonctionnement du tribunal et, d’autre part, par une stratégie de nomination des juges nettement politisées. C’est ce qui conduit à l’échec de l’ensemble du projet .

Mots-clés: cours constitutionnelles, transformation des régimes, post- communisme.

(résumé Ivan Grigoriev)

В статье даётся ответ на вопрос о том, почему провалился первый российский проект конституционного правосудия. Для этого предлагается простая теория, позволяющая предсказывать институциональные характеристики создаваемого конституционного суда и его будущие взаимоотношения с правительством, исходя из конфигурации создающих его элит и того, каковы их перспективы удержания власти. Против этой теории проверяется случай России. Отклонения от предсказаний теории объясняются тем, что всякий раз параллельно игре с судом элиты вели другие, более важные игры, которые отвлекали их внимание и заставляли делать неоптимальные ходы. Соответственно, достижение критической массы таких неоптимальных ходов на этапе создания конституционного суда в 1991-1992 годах (проявившихся, с одной стороны, в создании излишне широких и недетализированных институциональных рамок функционирования суда и, с другой стороны, в политизированной политике назначения судей) и привело к провалу проекта в целом.

Ключевые слова: конституционные суды, режимные трансформации, посткоммунизм.

The article explains why the first attempt to introduce constitutional review in Russia failed. A simple model that predicts institutional characteristics of constitutional courts is devised based on configuration of elites that create the court and their prospects of keeping power. The case of Russia is examined against this model. I explain the existent departures from the predictions of the model by the fact that while playing with the court the elites also played other games which led them to making suboptimal decisions. Making too many of those (including making the court’s powers excessively large and unspecified and nominating wrong justices) caused the project’s failure.

Keywords: constitutional courts, regime transformations, postcommunism.

 

Информация об авторе: Григорьев Иван Сергеевич, преподаватель кафедры прикладной политологии Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге. +79216595097, igrigoriev@eu.spb.ru.

 

ВВЕДЕНИЕ

За исключением двух кратких периодов в самом начале и в самом конце своей истории, Советский Союз не знал конституционного правосудия. Согласно союзной конституции 1924 года, функции конституционного контроля исполнял Верховный суд, который «по требованию Центрального Исполнительного Комитета» проверял «законность тех или иных постановлений союзных республик с точки зрения Конституции»1. Учитывая то, что процедура такой проверки запускалась ЦИК, Верховный суд фактически оказывался при нём совещательным органом, то есть, имевшаяся у него власть конституционного контроля была небольшой. Но даже этой небольшой власти он лишился после 1929 года, взамен получив более обширные (но не относящиеся к конституционному контролю) полномочия апелляционной инстанции по отношению ко всем судам низшего уровня2. В конце восьмидесятых годов, уже на излёте перестройки, эксперимент повторили, только на этот раз функции совещательного конституционного правосудия поручили специальному Комитету конституционного надзора3. Единственным отличием от проекта, реализованного в двадцатые годы, стало то, что Комитет мог проверять конституционность законов по собственной инициативе, не дожидаясь запроса со стороны Съезда4. Комитет просуществовал два года, прекратив своё существование с распадом Советского Союза. Так на всё советское время выпало всего семь лет, когда деятельность законодательной и исполнительной властей контролировалась властью судебной.

Опыт новой России с конституционным правосудием был прямо противоположным. Российский Конституционный суд начал свою деятельность в 1992 году и действовал с тех пор с единственным перерывом на полтора года в 1993-1994 годах. Наиболее ярким периодом вовлечённости Суда в политическую жизнь России, однако, несомненно остаются первые два года его существования, когда были приняты решения по историческим делам о разделении МВД и КГБ, о запрете деятельности коммунистической партии, и когда Суд оказался одним из ключевых игроков в разворачивавшемся кризисе разделения властей и конфликте между парламентом и президентом. Эти два года активного участия Суда и отдельных судей в политической жизни страны обернулись в конечном счёте приостановкой деятельности суда на год, в течение которого в закон о конституционном суде была внесена значительная правка, сузившая его полномочия, а в состав Суда были доназначены шесть новых судей.

В данной статье я предлагаю остановиться на причинах этого кризиса. В существующей литературе закрытие Суда принято связывать с общим политическим кризисом 1993 года. Суд в этом изложении представляется жертвой не поделивших власть президента и парламента — хрупким, ещё не окрепшим демократическим институтом, не пережившим турбулентных времён, на которые пришлись годы его становления5. Продолжая эту логику, можно было бы сказать, что, не случись в 1993 году кризиса разделения властей, и развитие конституционного надзора в России было бы иным. Конституционный нормоконтроль пустил бы корни; судьи укрепили бы свой авторитет в политических элитах и в обществе; практика проверки конституционности и отмены отдельных законов заслужила бы легитимность и, таким образом, больше была бы и власть Конституционного суда. В своей статье я пытаюсь показать, что в действительности это не так, что собственно институциональный дизайн конституционного правосудия был неудачным и во многом послужил причиной сбоя в развитии проекта конституционного правосудия в первые его годы.

Период с 1991 по 1993 годы интересен сам по себе, так как представляет собой завершённую историю становления, развития и крушения первого российского проекта конституционного правосудия. Выбор именно этого периода для анализа также обладает двумя дополнительными достоинствами. Во-первых, историю конституционного суда в это время можно проанализировать, не обращаясь к предыстории (потому что таковой, если оставить за скобками деятельность Комитета конституционного надзора СССР, не было); и, во-вторых, этот период можно рассматривать как задающий траекторию на будущее и в этой связи более важный. На 1991-1993 годы пришлось сразу два поворотных момента (то, что в литературе по новому историческому институционализму называют «critical juncture»): это назначение судей, которые находились в составе Суда в течение всех девяностых (а некоторые из которых работают и до сих пор), и складывание отношения элит к Конституционному суду как институту, повлиявшее на его реформу в 1994 году. Анализ событий 1991-1993 годов, таким образом, важен для понимания роли Конституционного суда в российской политике в принципе.

В первом параграфе статьи я формулирую некоторые теоретические ожидания о том, какие предпосылки располагают к тому или иному сценарию становления конституционного правосудия. Во втором параграфе я рассматриваю то, как эти предпосылки работали (или не работали) в российском случае, и почему они работали именно так, а не иначе. В заключение я ещё раз возвращаюсь к вопросу о том, какое наследие оставил после себя первый Конституционный суд.

 

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ СЦЕНАРИИ СТАНОВЛЕНИЯ КОНСТИТУЦИОННОГО ПРАВОСУДИЯ

Первый российский Конституционный суд возник согласно закону «О Конституционном суде РСФСР» от 12 июля 1991 года в государственном устройстве тогда ещё Советской России. Это был орган, выведенный за рамки судебной власти и процедурой назначения судей привязанный непосредственно к Съезду народных депутатов; орган, наделённый, при этом, довольно обширными полномочиями в том, что касается пересмотра «законодательства РСФСР и республик в составе РСФСР, а также практики применения законодательства РСФСР»6. По формальным признакам первый российский Конституционный суд, таким образом, был органом так называемой «австрийской» модели (то есть, такой модели, где конституционное правосудие осуществляется специально созданным и выведенным за рамки судебной ветви власти органом — в отличие от «американской» модели, где конституционное правосудие осуществляют обыкновенные суды любой инстанции)7.

В контексте других стран Восточной Европы, где также повсеместно учреждались «австрийские» конституционные суды, это, конечно, является правилом, а не исключением. Однако, несмотря на такое единообразие на «входе», никакого единообразия на «выходе» не получилось и траектории конституционных судов на постсоциалистическом пространстве были весьма различны.

Вероятно, такое расхождение связано с тем, что, склоняясь к одной и той же модели судебного пересмотра законодательства, политические элиты в разных странах ставили перед конституционными судами разные цели. В таком случае, чтобы понять, каким образом институциональное устройство определило будущую деятельность Конституционного суда, помимо собственно модели пересмотра, выбранной элитами, следует учитывать те цели, которые элиты преследуют, создавая орган, действия которого, очевидно, будут направлены на ограничение их власти. То есть, говорить нужно не столько о результате — в данном случае, о том, что выбор элит падает на «австрийскую» модель, — сколько о том, почему элиты находят эту модель полезной для себя. Именно на этот вопрос я отвечаю в данном параграфе.

Чтобы случай России получил контрастный фон, на котором будут отчётливее видны его особенности, я буду ориентироваться на несколько упрощённую типологию, основывающуюся на классической схеме, объясняющей институциональную силу суда и его независимость от политических элит ожиданиями элит и их целями в долгосрочной перспективе. Эта схема была предложена в 1975 году Уилльямом Ландесом и Ричардом Познером, рассмотревшими пример американского Верховного суда8, и впоследствии была приспособлена для объяснения самых разнообразных кейсов.

Ландес и Познер показывают, что политические элиты заинтересованы в независимом суде потому, что тот в меру своей независимости обеспечивает в долгосрочной перспективе исполнение тех решений, которые ранее были приняты элитами, даже если впоследствии власть сменилась. Предположим, нынешний состав Конгресса «продал» влиятельным лоббистам от молочной промышленности специальный налог на производство маргарина. Скорее всего, в силу специфики функционирования законодательной власти, провернуть снова тот же фокус и пролоббировать в следующем составе Конгресса отмену налога будет сложно, поэтому производители молочных продуктов будут высоко ценить свой успех — он обеспечит им прибыли на долгие годы. Предположим, однако, что суды не независимы. В таком случае, простым решением для тех, кто введённой пошлиной недоволен, было бы отправиться в суд и использовать своё влияние для того, чтобы в судебном порядке отменить налог, введённый Конгрессом (как мы помним, «американская» модель судебного пересмотра позволяет судам любого уровня отменять акты законодательной власти; соответственно, при переносе модели на «австрийскую» модель единственным судом, который будет интересовать лоббистов в таком случае, будет Конституционный суд; в остальном суть та же). В такой ситуации — зная, что любой налог может быть отменён судом — лоббисты от молочной промышленности не стали бы придавать такого значения Конгрессу, и тот потерял бы своё влияние. Именно поэтому, объясняют Ландес и Познер, политические элиты в Конгрессе и стремятся обеспечивать независимость суда9.

Модель Ландеса и Познера я попытаюсь использовать для объяснения поведения политических элит в момент перехода. Ключевым фактором здесь будет то, что в ситуации неопределённости элиты тем более заинтересованы в том, чтобы за соблюдением правил игры следил независимый Конституционный суд, чем более мрачными им кажутся их собственные перспективы (в чём-то этот анализ похож на аргументацию Стивена Фрая в известной статье о президенциализме)10. Учитывая то, что исходы в ситуации транзита существенно менее предсказуемы, чем в ситуации стабильной политики, элиты будут ориентироваться на самую ближнюю перспективу. Исходя из этого, я вкратце рассмотрю четыре возможные ситуации, возникающие на пересечении двух параметров: нас будет интересовать, во-первых, кто инициирует создание Суда — «коммунисты» или «оппозиция», и, во-вторых, каковы ожидания создателей Суда в краткосрочной перспективе. Используя эту модель, я попытаюсь определить, насколько Суд будет самостоятельным и каков будет его состав.

Безымянный

В первом случае мы наблюдаем ситуацию, когда, предполагая скорую потерю власти (скажем, в ходе первых свободных выборов в легислатуру), Конституционный суд создают коммунисты. Такой сценарий проще всего представить себе на материале Польши и Венгрии, где переход от старого к новому режиму оговаривался в ходе так называемых «круглых столов». В силу определённых обстоятельств в этих странах между умеренными реформаторами от оппозиции и умеренными консерваторами от коммунистов возник консенсус о необходимости смены режима11. Те и другие были заинтересованы в том, чтобы «обменяться» какими-то уступками и сделать таким образом переход менее болезненным. Целью реформаторов является проведение свободных выборов в легислатуру, где (о чём они знают) их представительство будет выше; консерваторы согласны провести такие выборы, если при этом — впоследствии, уже при новом режиме — им будет обеспечена безопасность. Встаёт вопрос того, как эту безопасность обеспечить или, точнее, как заставить победителя соблюдать те договорённости, которые были достигнуты в ходе «круглых столов», когда победитель в принципе ещё не мог их нарушить.

Одной из наиболее удачных гарантий безопасности в такой ситуации оказывается создание такого института, который не просто следил бы за соблюдением пакта, но также символизировал бы новый режим — института, с одной стороны, защищающего проигравшего и, с другой стороны, синонимичного новому порядку и потому неприкосновенного для победителя. Этим институтом, естественно, и оказывается Конституционный суд.

Как будет выглядеть состав такого Суда? Прежде всего, он будет сформирован из судей, сочувствующих коммунистам, так как формировать его будет ещё прежний состав легислатуры, где, по понятным причинам, абсолютное большинство — коммунистическое12. Сам Суд, при этом, будет обладать достаточно широкими полномочиями в том, что касается пересмотра решений законодательной власти, а законодательная власть, в свою очередь, будет почти лишена возможностей воздействия на Суд. Такой Суд будет предельно независимым и сильным органом.

Схожим образом будет развиваться ситуация, когда коммунисты формируют Конституционный суд, не ожидая, при этом, какого-то существенного ослабления своих позиций. По аналогии с первой ситуацией, мы понимаем, что в таком случае Суд вновь будет сформирован из судей, связанных с прежним режимом, однако, никаких поводов делать его безмерно независимым у инициаторов не будет. Как раз наоборот, в лучших традициях авторитарных режимов, Конституционный суд будет рассматриваться как инструмент в руках управляемой коммунистами легислатуры, а не как средство ограничения её власти — именно потому самостоятельность такого Суда будет понижена, а судьи будут подбираться из «коммунистической» команды.

Ситуации, когда Конституционный суд уже после первых свободных выборов, получив власть, формируют демократы, вероятно, по показателю независимости Суда между собой различаться не будут. В отличие от коммунистов, демократы куда менее склонны к инструментализации Суда, потому что их риски по определению ниже: демократов, потерявших власть в ходе «выборов разочарования», ждёт не люстрация, которой боятся коммунисты, а резкое падение популярности после проведения ими реформ и, в худшем случае, политическая смерть. Конституционные суды, не умеющие воскрешать, в такой ситуации особого интереса для элит не представляют, и выбор между более или менее независимым Судом определяется не легко предсказуемой прагматикой самосохранения, а множеством более случайных факторов (как показывает на российском материале Алексей Трошев, институционализация Суда в этот период во многом зависит от расклада в легислатуре и от убеждений авторов рассматриваемых в легислатуре проектов)13.

Помимо того, что создаваемые демократами конституционные суды будут более или менее самостоятельны вне зависимости от того, насколько радужны перспективы создающих их элит, такие конституционные суды будут также обладать и той важной особенностью, что там будет мало собственно судей по профессии. Судья в коммунистическом режиме является высокопоставленным государственным служащим и должен находиться в хороших отношениях с партией, а других судей в принципе нет. Соответственно, у формирующих Конституционный суд демократов просто не будет возможности назначить профессионального судью, так как все такие кандидаты будут видеться им представителями враждебного лагеря.

 

СБОЙ В РЕАЛИЗАЦИИ ПРОЕКТА КОНСТИТУЦИОННОГО ПРАВОСУДИЯ В РОССИИ

Российский случай должен описываться именно последним сценарием. Однако, если присмотреться, в том, как происходила реализация проекта конституционного правосудия в России, было одно важное отличие от описанного выше идеального типа, а именно то, что российский Конституционный суд был создан ещё до возникновения российского политического ландшафта как такового, в период противостояния Горбачёва с Ельциным — политиков условно союзного и республиканского уровней. За ранним учреждением Конституционного суда в тех условиях стояло не стремление привлечь в политику беспристрастного арбитра, а желание российских политиков укрепить национальный уровень власти в противовес союзному. Соответственно, если мыслить в терминах полезности Суда для элит, единственная задача, которая перед Конституционным судом ставилась его создателями, была выполнена в тот самый момент, когда Суд был создан: Суд был нужен затем, чтобы занять положенное ему по идее место в политической системе новой России, и Суд занял это место.

Что Суд будет делать дальше никого в тот момент не интересовало. Во всяком случае, на эту мысль нас наталкивает тот факт, что из трёх способов осуществления связи между элитами и Судом, известных автору этих строк, нормально не был использован ни один.

Первый способ состоит в том, что элиты задают институциональные рамки, в которых функционирует Суд. В России эти рамки были заданы непосредственно Законом о Конституционном суде 1991 года и были довольно широкими. С одной стороны, Суд был наделён обширными полномочиями в пересмотре законодательных актов Верховного совета. В сумме с тем, насколько широк был круг потенциальных истцов, с подачи которых такой пересмотр мог быть произведён (помимо основных политических органов СССР и РСФСР в него входили также народные депутаты, общественные организации, а также простые граждане, которые могли обращаться в Конституционный суд, если неконституционная законодательная норма активно ущемляла их права), пересмотр становился весьма мощным инструментом в руках Суда. Укреплял власть Суда тот факт, что единожды назначенного судью после его избрания уже никак нельзя было снять: судьи, не переизбираясь, работали до ухода на пенсию и могли не бояться давления со стороны властей.

Высокая степень независимости судей могла обернуться судебным волюнтаризмом, и тогда страдающим от такого произвола элитам пришлось бы искать способы вернуть деятельность Суда в допустимые рамки. Предвидя такой расклад, элиты должны были обратиться ко второму способу воздействия на Суд, а именно, к взвешенному назначению судей. Идеальным кандидатом для элит был бы в такой ситуации профессиональный судья, далёкий от политики — человек, во всяком случае, достаточно конъюнктурный, чтобы не пытаться определять повестку дня, а только оценивать её на предмет соответствия Конституции. Назначив судьёй такого человека, элиты могли бы нейтральностью судей компенсировать отсутствие существенных институциональных ограничений их деятельности и таким образом задать некий предпочтительный для себя вектор развития Суда.

Однако, на российском материале мы видим, что осмысленного отбора судей не осуществлялось. Каналы, по которым обнаруживалась и продвигалась кандидатура будущего судьи, были разнообразны, но все избранные судьи обладали двумя важными качествами.

Первое довольно предсказуемо в контексте предложенной выше типологии и состоит в том, что среди избранных судей фактически не оказалось профессиональных  юристов-практиков: Анатолий Кононов, Владимир Олейник и Николай Селезнёв до назначения работали в прокуратуре14; остальные были университетскими преподавателями.

Что, однако, важнее, непосредственно в пул, из которого судьи впоследствии избирались в состав Суда, они попали весьма примечательным образом. По закону 1991 года судей назначал Съезд народных депутатов, поэтому, чтобы быть замеченными, судьи должны были так или иначе оказаться ангажированы в процессы, связанные с формированием Съезда или его деятельностью. Весьма ожидаемо в этой связи, что кто-то из будущих судей прежде был непосредственно избран народным депутатом в марте 1990 года; кто-то участвовал в выборах, но проиграл. Из тринадцати судей таким образом избрано было восемь, то есть значительное большинство. Судей же, которые, как, например, Тамара Морщакова или Николай Витрук, ранее выступали бы экспертами при разработке правовых норм15 и были замечены депутатами в связи с их профессиональными заслугами, в первом составе Суда было меньшинство. Помимо, собственно, судей Витрука и Морщаковой, к категории людей, попавших в суд за профессиональные, а не политические заслуги, можно ещё отнести только любопытный случай Николая Селезнёва, который до назначения судьёй работал прокурором Кемеровской области и был избран по представлению коллегии Прокуратуры РСФСР16. То есть, на самом деле, мы видим, что механизм отбора «лучших из лучших» в данном случае практически не работал. Судьями, в основном, стали не самые выдающиеся юристы страны, а самые активные — те, кто больше других стремился к власти и сумел мобилизовать доступные им личные ресурсы для продвижения своей кандидатуры в формировавшейся тогда «съездовской» элите.

Если сложить всё это вместе, выходит довольно любопытный усреднённый портрет судьи первого Конституционного суда: это активно желающий влиять на судьбу страны, активно стремящийся к власти юрист, не имеющий, при том, судейской практики. Это юрист-политик, ставший политиком раньше, чем судьёй. Иными словами, это абсолютный антипод того «конъюнктурного судьи», в назначении которого, как мы полагаем, должны были быть заинтересованы элиты.

Возвращаясь к предложенной в предыдущем параграфе схеме, следует признать, что это и не удивительно, ведь Съезд, утверждавший судей, не был в чистом виде ни реформаторским, ни коммунистическим. Он не был избран на учредительных выборах (которые, как мы ожидаем, должны были бы привести к власти реформаторов), но и не относился к «старому режиму», так как был избран на четвёртый год перестройки, когда коммунисты уже в значительной степени потеряли контроль над выборами, и был органом республиканского, а не союзного масштаба. «Смешанный» Съезд неизбежно должен был назначить «смешанных» судей. И, действительно, как отмечает Карла Торсон, судьи фактически «продвигались различными съездовскими фракциями»17, что обусловило исключительную политизацию первого судейского набора.

Обращаясь к научно сомнительной, но зато наглядной кинологической образности, мы могли бы сравнить то, как элиты организуют Суд, с ведущим овец на пастбище пастухом. Пастуху хотелось бы, чтобы ночью, когда сам пастух спит, овец сторожили собаки. Опытный пастух, полагая оставить отару на попечение собак на всю ночь, скорее всего, подобрал бы себе псов решительной, но мирной породы: таких, которые не дадут овцам разбредаться, защитят их от волков, но и сами не попытаются задрать приглянувшегося барашка — словом, он взял бы пастушьих собак.

Предположим, однако, что пастух только недавно занимается разведением овец и по неопытности взял с собой разнородную свору собак, среди которых несколько прибившихся по дороге дворняг, соседский бульдог, пудель, которого жена попросила выгулять, а также любимый питбуль, который ранее хорошо зарекомендовал себя в собачьих боях. На утро, проснувшись, пастух видит, что питбуль с бульдогом отгрызли друг другу уши, задрали несколько овец, а стадо в страхе разбежалось. Что он будет делать в такой ситуации?

Тут возможны разные сценарии. Возможно, надеясь научить собак, пастух достанет палку и поколотит зачинщиков безобразия. Однако, порода в собаках — вещь неистребимая, поэтому следующей ночью ужасы предыдущей, скорее всего, повторятся, и пастуху придётся искать другое решение своей проблемы. Если после всего произошедшего пастух по-прежнему будет доверять собакам, то правильным решением было бы оставить дома питбуля и пуделя и взять с собой собак, предназначенных для стада. Впрочем, также возможно, что пастух решит, что собаки ему вовсе не нужны, что от них только вред, и тогда он может либо вовсе отказаться от идеи брать себе собак в помощники, либо, если, скажем, ему стыдно перед другими пастухами, что он единственный выводит стадо без собак, и ему хочется, чтобы хоть издалека всё выглядело так, как положено, решит надеть на уже имеющихся намордники или каким-то другим образом ограничить их способность наносить непредсказуемый вред.

В соответствие этой идиллической аналогии разворачивалась и история с первым Конституционным судом. Весьма значимым элементом деятельности этого органа сразу стала абстрактная защита конституционного порядка. Мы говорим «абстрактная», потому что зачастую защита эта осуществлялась в отсутствие облечённого в форму закона или декрета конкретного вызова Конституции. Первым проявлением такого волюнтаризма стало заявление от 26 июня 1992 года, начинающемся словами «Конституционный строй нашего государства — под угрозой», в котором Конституционный суд призывал противоборствующие политические силы «к общественному согласию на основе Конституции России»18. Заявление это было сделано без какого бы то ни было повода: оно не было ни решением Суда по слушаемому делу, ни позицией касательно принимаемой нормы законодательства, а просто фиксировало мнение судей о происходящем в стране.

Этим заявлением Суд был активно вовлечён в разворачивавшуюся тогда борьбу между законодательной и исполнительной властями. Заявление сигнализировало позицию, которой придерживались судьи и которая состояла в том, что Суд может вмешиваться по своему усмотрению в любую ситуацию, если считает, что такое вмешательство необходимо для поддержания конституционного строя. Впоследствии, действуя от лица Суда, Валерий Зорькин продолжил ту же линию, когда в конце 1992 года предложил своё посредничество противоборствующим Ельцину и Хасбулатову, и дальнейшие события — когда 20 марта 1993 года председатель Суда появился на телеэкране вместе с генпрокурором Степанковым, вице-президентом Руцким и заместителем председателя Верховного Совета Ворониным, чтобы осудить президентский Указ об особом порядке управления страной, а затем, уже в сентябре 1993 года созвал коллег на внеочередное заседание, чтобы объявить противоречащим Конституции Указ №1400 — были логичным продолжением курса, сознательно выбранного большинством судей ещё летом 1992 года.

Другим аспектом этого курса было то, что на уровне риторики Суд был активно антипатичен по отношению к исполнительной власти и симпатизировал власти законодательной. Наблюдатели воспринимали эти видимые симпатии как признак неформального союза между Судом и Советом. Так, авторитетный обозреватель Максим Соколов в своей еженедельной колонке отмечал, что Конституционный суд и Верховный совет к VIII съезду народных депутатов стали выступать заодно, сформировав оппозицию президенту Ельцину19. Для той части элит, которую мы могли бы, вслед за Алексеем Гилёвым, назвать правящими элитами — то есть, для элит, обладающих контролем над исполнительной властью20 — деятельность Суда должна была со всей очевидностью представляться как абсолютно деструктивная. Естественной реакцией элит в такой ситуации было обращение к третьему способу воздействия на Суд — собак попытались побить палками, а когда выяснилось, что это не помогает, на них надели намордники: согласно новой Конституции позиции Конституционного суда были существенно ослаблены.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Первый Конституционный суд оставил после себя сложное наследие. Помимо того, что в новом формате этот орган был значительно институционально ослаблен, можно отметить ещё одно важное последствие его двухгодичной деятельности, которое состоит в том, что негативный опыт, полученный судьями за время конфронтации с властью, в конечном счёте сформировал у них очевидный паттерн, который, при том, после 1995 года не удалось нивелировать простой заменой состава Суда. С другой стороны, явно настороженней стали относиться к идее независимого Конституционного суда элиты.

Можно утверждать, что именно с этого начался период самоцензуры в Конституционном суде, яркие проявления которой мы наблюдаем сегодня. Чтобы понять, как именно это случилось, нужно более пристально анализировать события с 1994 года по сегодняшний день. Однако корни упадка конституционного правосудия вернее всего искать в событиях 1991-1993 годов, когда провалилась первая попытка российского общества обзавестись достойным конституционным судом.

Согласно известной максиме, изящную формулировку которой разные источники приписывают Леху Валенсе, Адаму Михнику и Григорию Явлинскому, легко превратить аквариум в рыбный суп, и сложно вернуть всё как было. На выхолащивание подлинного смысла из конституционного правосудия в России ушло порядка двадцати лет, и, значит, рыбы в аквариуме теоретически могут какое-то время сопротивляться этой нежелательной метаморфозе и бороться с опущенным в воду кипятильником. Но сути дела это не меняет.

 

ЛИТЕРАТУРА

Витрук Николай Васильевич.” Конституционный суд Российской Федерации: Судьи Конституционного Суда Российской Федерации в отставке. http://www.ksrf.ru/Info/Judges/Pages/judge.aspx?Param=24.

Гилёв, Алексей. 2009. “Политические трансформации на постсоветском пространстве: Do revolutions matter?” Препринт Центра Модернизации М-06/09.

Закон РСФСР от 12 июля 1991 года «О Конституционном Суде РСФСР».” 1991. Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР 30.

Закон СССР от 23 декабря 1989 г. N 974-I ‘Об изменениях и дополнениях статьи 125 Конституции (Основного Закона) СССР’.” Сайт Конституции Российской Федерации. http://constitution.garant.ru/history/ussr-rsfsr/1977/zakony/1592892/.

Заявление Конституционного Суда Российской Федерации от 26 июня 1992 года.” 1992. Российская газета.

Кононов Анатолий Леонидович.” Конституционный суд Российской Федерации: Судьи Конституционного Суда Российской Федерации в отставке. http://www.ksrf.ru/Info/Judges/Pages/judge.aspx?Param=10.

Конституция СССР 1924 года.” Исторические источники на русском языке в Интернете: Электронная библиотека Исторического факультета МГУ  им. М.В.Ломоносова. http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/cnst1924.htm.

Морщакова Тамара Георгиевна.” Конституционный суд Российской Федерации: Судьи Конституционного Суда Российской Федерации в отставке. http://www.ksrf.ru/Info/Judges/Pages/judge.aspx?Param=20.

Олейник Владимир Иванович.” Конституционный суд Российской Федерации: Судьи Конституционного Суда Российской Федерации в отставке. http://www.ksrf.ru/Info/Judges/Pages/judge.aspx?Param=26.

Пашин, Сергей. 2011. “Преобразование судебной системы России на романтическом этапе судебной реформы” // История новой России. Очерки, интервью, ред. Пётр Филиппов. Санкт-Петербург: Норма.

Пихоя, Рудольф. 2002. “Из Истории Современности. Конституционно-политический Кризис в России 1993 Года: Хроника Событий и Комментарий Историка.” Отечественная История, 5: 113–132.

Селезнёв Николай Васильевич.” Конституционный суд Российской Федерации: Судьи Конституционного Суда Российской Федерации. http://www.ksrf.ru/Info/Judges/Pages/judge.aspx?Param=15.

Соколов, Максим. 1993. “Вероятен распад единого экономического пространства России.” КоммерсантъВласть 10(10). http://www.kommersant.ru/doc/7458.

Frye, Timothy. 1997. “A Politics of Institutional Choice: Post-Communist Presidencies.” // Comparative Political Studies 30(5): 523 -552.

Landes, William, and Richard Posner. 1975. “The Independent Judiciary in an Interest-Group Perspective.” // Journal of Law and Economics 18(3): 875-901.

Magalhães, Pedro C. 1999. “The Politics of Judicial Reform in Eastern Europe.” // Comparative Politics 32(1): 43-62.

Solomon, Peter H. 1990. “The U.S.S.R. Supreme Court: History, Role, and Future Prospects.” The American Journal of Comparative Law 38(1): 127-142.

Trochev, Alexei. 2008. Judging Russia: Constitutional Court in Russian Politics, 1990-2006. Cambridge University Press.

Stone Sweet, Alec. 2003. “Why Europe Rejected American Judicial Review and Why it May Not Matter.” Michigan Law Review 101: 201-237.

Thorson, Carla. 2004. “Why politicians want constitutional courts: the Russian case.” Communist and Post-Communist Studies 37(2): 187-211.

Trochev, Alexei. 2008. Judging Russia: The Role of the Constitutional Court in Russian Politics 1990-2006. Cambridge: Cambridge University Press.

Welsh, Helga A. 1994. “Political Transition Processes in Central and Eastern Europe.” Comparative Politics 26(4): 379-394.

  1. Конституция СССР 1924 года. []
  2. Solomon 1990: 129. []
  3. Пашин 2011: 11. []
  4. Закон СССР от 23 декабря 1989. []
  5. Пихоя; Trochev: 74-75. []
  6. Закон РСФСР от 12 июля 1991 года «О Конституционном Суде РСФСР»” 1991: 1017. []
  7. Stone Sweet 2003: 2766-2767. []
  8. Landes and Posner 1975. []
  9. Ibid.: 877-879. []
  10. Frye 1997. []
  11. Welsh 1994: 383-385 []
  12. Magalhães 1999: 51. []
  13. Trochev 2008: 61-72 []
  14. Кононов; Олейник; Селезнёв. []
  15. Витрук; Морщакова. []
  16. Селезнёв. []
  17. Thorson 2004: 198. []
  18. Заявление Конституционного Суда Российской Федерации от 26 июня 1992 года. []
  19. Соколов 1993. []
  20. Гилёв 2009: 5. []

Laisser un commentaire

Votre adresse de messagerie ne sera pas publiée. Les champs obligatoires sont indiqués avec *

Ce site utilise Akismet pour réduire les indésirables. En savoir plus sur comment les données de vos commentaires sont utilisées.